Художественный сериал «Синяя тетрадь» · Серия 4 / 5
В прошлой серии: Гена предает доверие Ирины и передает ее старые тетради Павлу, который пытается скрыть от матери правду о прошлом отца. Угрожая Ирине и Гене старыми финансовыми документами, Павел требует найти записи за ноябрь, но неожиданно Гена решает заговорить.
← Предыдущая серия— Гена? — спросила я. — Ты хочешь рассказать?
Он кивнул, но Павел положил ладонь на тетрадь.
— Сначала прочитайте, что именно вы написали. А потом послушаем его.
Лампочка под потолком мигала. На столе стояла чашка Артема с недопитым чаем, и Павел передвинул ее, чтобы не испачкать тетрадь.
— «Тринадцатое ноября. Сергей — Гене: „Вере лично. Павлу не показывать“».
— А дальше?
— Четырнадцатое. «Сергея не стало». Потом у меня несколько пустых страниц.
Гена прислонился к стене. Оторванный пластырь на его пальце торчал белым уголком.
— Ты знал, что она записала? — спросил Павел.
— Не знал.
— Она стояла рядом?
— В коридоре, — ответила я. — Я шла из бухгалтерии. Сергей разговаривал с Геной у лестницы. Мне было не до них, но слова я услышала.
— И тут же записали.
— Да.
Он наклонился над страницей.
— Откуда вы знаете, что речь шла о папке? Здесь этого слова нет.
— Не знаю. Я слышала только то, что написала.
Павел поднял глаза. Ему явно не понравилось, что я не стала додумывать.
Я перевернула страницу назад.
09.11. С. у юриста. Г. ждал у входа три часа.
11.11. С. велел не оставлять документы в офисе.
13.11. С. — Г.: «Вере лично. П. не показывать».
14.11. С. не стало. Г. вернул ключи от машины.
— Ключи? — переспросила я. — Ген, ты же возил его на ней каждый день. Почему вернул ключи именно тогда?
— Сергей умер, — сказал Гена. — Больше я никого на ней не возил.
Я понимала, почему он вернул ключи. Но не понимала, куда ездил накануне.
— Куда ты ездил тринадцатого?
— Расскажу Вере. Сам, — ответил Гена.
— Не будет никакого «потом», — сказал Павел.
Я посмотрела на часы: четыре двадцать. До утра было еще много времени, но Павел торопился так, словно через минуту сюда придет человек, которого он боится.
— Ты точно ищешь не платежи, — сказала я.
— Мне надо знать, что отец говорил обо мне.
Слова вырвались у него без подготовки. Он сразу выпрямился.
— То есть что вы записали, — поправился он.
Гена отошел к двери, но не вышел. Я увидела его в узком зеркале над вешалкой. Раньше он непременно спросил бы, не устала ли я, не принести ли чай. Сейчас он, кажется, не решался лишний раз повернуть голову.
Я нашла октябрь.
28.10. С. два раза звонил юристу. Из-за П.?
30.10. С. спросил про «Север-Трейд». П. ответил, что вопрос закроет.
02.11. С. отменил обед с П.
05.11. П. был у С. После него разбита кружка.
06.11. С.: «Сам с ним поговорю».
— Откуда у вас запись про кружку? — спросил Павел.
— Я подметала осколки. Секретарь разболелась. Сергей сидел у окна и не дал мне выбросить ручку от кружки — сказал, починит.
— Он всегда все собирался починить.
Павел сказал это с такой горечью, что я закрыла тетрадь.
— Что случилось пятого ноября?
— Ничего особенного. Обычный разговор отца с сыном.
— После которого он разбил чашку.
— А вы на его стороне, — сказал Павел. — Вы никогда не были на моей.
Я чуть не возразила. Вспомнила своего семилетнего Павлика на диване под моим пальто, выпускной, первый автомобиль, который Сергей помог купить ему в кредит. Вспомнила, как за обедом защищала Павла, когда он бросил учебу на втором курсе, обещая все равно стать хорошим руководителем.
— Не всегда, — сказала я. — Иногда на твоей. И не всегда правильно.
Павел смотрел в сторону. Я видела, что он меня слышит.
Рука сама легла на телефон в кармане пиджака. Я три года запускала голосовые заметки не глядя на экран. Отработала движение до привычки: открыть приложение, начать запись, убрать. На этот раз я не собиралась ничего диктовать. Достала телефон, будто проверяла время, и под столом включила диктофон.
Я знала, что такая запись не заменит ни документов, ни свидетельств. И не знала, пригодится ли вообще. Но впервые за три года мне не захотелось, чтобы после смены от этой ночи ничего не осталось.
Телефон беззвучно вернулся в карман.
— Читайте дальше, — сказал Павел.
Он вытащил из коробки тетрадь самого первого года.
— Вот эту.
— При чем она здесь?
— Хочу узнать, что вы записывали тогда.
На обложке шариковой ручкой стояло: «Сентябрь — декабрь». Чернила выцвели, но страницы сохранились.
Я открыла ее там, где лежал старый автобусный билет.
03.09. П. пошел в первый класс. С. опоздал на работу.
22.10. П. выиграл школьный конкурс. С. опять всем рассказывает.
— Он и правда всем рассказывал? — спросил Павел.
— По три раза. Однажды даже налоговому инспектору. Тот пришел на проверку, а ушел с фотографией твоей грамоты.
Павел усмехнулся. Я не улыбнулась. Чем добрее становились наши воспоминания, тем страшнее мне было смотреть на коробку.
— Дальше.
17.11. П. семь. Торт весь в креме. С. испачкал рубашку.
12.12. П. после школы уснул на диване. В. принесла пирог.
— А почему вы не написали, что меня в тот день забрали последним? — спросил Павел.
— Потому что я сама тебя отвезла домой.
— Отец обещал приехать. Забыл.
Он помнил другое. Я помнила пирог, рубашку и теплоту его спящего лба под своей ладонью. Павел — как ждал возле ворот. Я тогда не видела его ожидания, потому что была занята счетами.
— Ты вечно его ждал, — сказала я.
— Он всегда опаздывал туда, где я был.
— Но приходил.
— Когда успевал.
Павел выдернул тетрадь из моих рук и разорвал страницу пополам.
— Ты что делаешь?
Он сложил бумагу еще раз, разорвал по сгибу и положил кусочки на стол.
— Убираю лишнее.
Я потянулась к ним. Павел отодвинул обрывки.
— Это мои записи.
— И моя жизнь там тоже, — ответил он. — Вы записывали про меня, даже когда я этого не знал.
Я не успела ничего сказать. Он вырвал еще один лист. Потом следующий.
Поначалу только там, где упоминался он сам.
П. поступил. С. весь день счастливый.
Рывок.
П. первый день на работе. С. купил ему ручку.
Павел машинально достал из нагрудного кармана старую шариковую ручку. Золотистый ободок на ней облупился, колпачок был треснут у зажима. Он посмотрел на нее, как человек смотрит на вещь, случайно найденную после переезда.
— До сих пор пишешь? — спросила я.
— Она нормально пишет.
Он спрятал ручку и вырвал страницу, где она упоминалась.
Ручка лежала в его кармане. Разорванная страница — у меня под рукой.
— Отдай, — сказала я.
Он не отдал. Вместо этого открыл другую тетрадь, нашел запись о летнем отпуске Сергея и Веры.
С. с В. на озере. Позвонил, чтобы сказать: «Ира, она опять смеется».
Павел прочел ее и оставил на столе целой. Потом взял очередную тетрадь.
— Хватит, — сказал Гена.
— Тебя не спрашивали.
— Это чужие бумаги.
— А ты их мне привез.
Гена шагнул к столу.
— Я ошибся. Отдай Ирине.
Павел показал ему телефон с фотографиями расписок.
— Ты хочешь, чтобы утром их увидел юрист?
— Покажи, — сказал Гена.
Павел оторвался от страниц.
— Что?
— Покажи. Я отвечу за то, что подписывал. Не буду больше помогать тебе, потому что боюсь.
— Ты хоть понимаешь, сколько там денег?
— Лучше других понимаю.
Гена говорил тихо. Голос у него дрожал, но он не отступил. Я впервые за ночь услышала от него фразу, в которой не было просьбы.
— Ты все равно ничего уже не исправишь, — сказал Павел.
— Знаю.
Павел схватил складной нож Гены, оставленный на столе после коробки. Одним движением разрезал корешок первой тетради. Листы раскрылись веером.
— Положи, — сказала я.
Он надрезал второй переплет.
— Вы хотели, чтобы мама прочла? Теперь пусть ищет.
Изображение создано с помощью ИИ
— Нож на стол, — сказал он.
— Убери руки.
— Положи.
На этот раз Павел выполнил просьбу. Но прежде, чем мы отобрали у него коробку, он опрокинул ее на стол. Из надрезанных переплетов посыпались страницы. Павел выдернул несколько пачек из других тетрадей, распустил скрепки, которыми я держала старые вкладки, и перемешал листы обеими руками. Все заняло несколько минут.
Я бросилась собирать страницы с пола. Узнавала свою складку на углу, зеленое пятно чернил, след от чашки — и не могла сказать, из какого они года. Часть тетрадей уцелела. Но страницы из разных лет уже лежали вперемешку.
Гена закрыл коробку и отодвинул ее от Павла. Тот тяжело дышал, стоя у стола. На часах было без десяти пять.
Я посмотрела на разрезанные корешки и подумала, что теперь не знаю, какого числа Сергей привез Вере пирог из соседнего города. Не потому, что запись исчезла, а потому что искать ее придется среди тысяч других.
Павел сел. Достал из кармана отцовскую ручку и покатал между пальцами.
— Теперь все, — сказал он.
— Теперь ты доволен? — спросила я.
— Теперь никто не вытащит очередную строчку и не скажет, что у отца было другое мнение.
Я посмотрела на него. Передо мной сидел взрослый мужчина, который управлял фирмой и боялся тетради с записью о семилетнем мальчике.
— Сергей тебя любил, — сказала я.
— Вы не знаете, о чем мы говорили в том кабинете.
— Не знаю. Но однажды он попросил меня найти человека, который сможет временно вести платежи вместо тебя. Я спросила, увольняет ли он сына. Сергей сказал: «Нет. Павлу нужна остановка, иначе его занесет. Пусть будет в фирме, только без права распорядиться тем, что не заработал».
Павел резко поднял голову.
— Когда?
— В конце октября. До твоего разговора с ним.
— Вы придумываете.
— Мне это тогда не понравилось. Я сказала, что надо поговорить с тобой прямо. Он ответил: поговорю сам.
Павел несколько секунд молчал. Потом засмеялся, глядя в пол.
— Какая разница? С подписью или без. Он все равно решил, что я не справлюсь.
— Он не хотел тебя выгонять.
— Это одно и то же, когда все ждут, что ты будешь им.
Он нажал на кнопку ручки. Щелчок был громким в маленькой комнате.
— Вы ведь не видели ту папку, — сказал он.
— Нет.
— А я видел. На первом листе было написано, что до проверки мне нельзя подписывать платежи. Если бы мать это получила, дальше могла ничего не читать.
Он сказал это, прежде чем успел подумать. Я почувствовала, как Гена за моей спиной задержал дыхание.
— Откуда ты ее взял? — спросила я.
Павел посмотрел на Гену.
— Спроси у него.
— Ген, — сказала я.
Он с трудом произнес:
— Я не довез.
Павел поднялся.
— Отец сделал выбор. Я тоже сделал. И хватит.
— А Вера? — спросила я. — Ей кто дал выбрать?
Он стоял у двери, держась за ручку. Я уже решила, что не ответит.
— Мама никогда бы не подписала, если бы прочла первый лист, — сказал он. — А утром подпишет, потому что я хотя бы понимаю, насколько все плохо.
— Тогда покажи ей, насколько.
Он открыл дверь.
— Она на вас посмотрит, увидит эти обрывки и решит, что вы опять пытаетесь разрушить семью.
Павел вышел в холл. Гена опустился на стул и прикрыл лицо рукой.
У меня в кармане телефон все еще записывал.
Я не стала его останавливать. В коридоре Павел оглянулся и произнес почти обычным голосом:
— Забирайте свои записи. Мне они больше не нужны.
На полу лежала синяя обложка. Я подняла ее, расправила: нитки были разрезаны, ни одной страницы она уже не держала. На крышке картонной коробки по-прежнему стояло мое «НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».
Павел смотрел на мой карман.
— А вы все еще записываете, Ирина Николаевна? — спросил он.
