В половине второго ночи автомат с кофе стал гудеть громче обычного. Я записала в телефон:
Автомат у лестницы. Проверить утром.
Он и раньше гудел. Просто по ночам гостиница почти не разговаривает, и тогда слышно, что делают вещи. В двести шестом не спали, в двести девятом кто-то третий раз за час просил дополнительную подушку, лампа над диваном мигала с понедельника. Я все это отмечала, хотя лампу и без меня видели, а автомат никто не собирался чинить.
Утром я стирала голосовые заметки. Все разом, не слушая. За три года ни одной не оставила.
— Ирина Николаевна, вы опять шепчетесь? — спросил Артем.
Он сидел за вторым монитором, до двух часов учился принимать бронирования. На экране у него была открыта таблица с ценами. Примерно раз в час он делал вид, что разбирается, и спрашивал, когда можно будет уходить.
— Сама с собой.
— А на память нельзя?
— Мне на память нельзя.
Он поднял брови, но расспрашивать не стал. Артему было двадцать два. Он еще считал, что если человек не рассказывает о себе, значит, рассказать нечего.
У стойки остановилась женщина в сером пальто. Она вошла так тихо, что я не услышала раздвижных дверей.
— Бронь на Ларину, — сказала она. — На одну ночь.
Артем поискал в системе.
— Не вижу. Может, на другую фамилию?
Женщина не ответила. Она стояла боком и поглядывала на вход. Пальцы сжимали ручку маленького чемодана.
Шесть лет назад мы вместе покупали ей это пальто. Я держала ее сумку в примерочной и говорила, что серый цвет ей идет больше бежевого. Она спорила, потом все-таки взяла серое.
— Доброй ночи, Вера, — сказала я.
Она повернулась. В темно-вишневой помаде я узнала ее сразу. Во всем остальном пришлось узнавать заново. Лицо осунулось, у висков седина, которой раньше она не позволяла быть. На бейдж она посмотрела прежде, чем мне в глаза.
— Доброй ночи, Ирина.
Три года мы не произносили имен друг друга вслух.
Изображение создано с помощью ИИ
Бронь нашлась по номеру телефона. Артем принял паспорт, начал заполнять карточку и ошибся: Ларена.
— Исправить? — спросил он. — Придется все заново.
Я видела ошибку. Вера тоже. Мы переглянулись.
— Оставь, — сказала я.
Вера едва заметно подняла подбородок, словно услышала что-то неприятное. Раньше из-за одной буквы в накладной я могла не уходить из бухгалтерии до восьми вечера.
Артем выдал карту от номера 214.
— Лифт слева. Завтрак с семи.
Вера кивнула и пошла к лифту. Синий шелковый шарф с мелкой клеткой сполз с ее чемодана и остался лежать на стойке.
Я видела. Не окликнула.
Шарф на стойке. Не забыть.
Телефон мигнул сообщением от Гены: «Холодно у вас? Завтра обогреватель привезу. У меня лишний».
В фирме он был водителем Сергея. Теперь работал то здесь охранником, то на складе у знакомых. После моего увольнения именно Гена помог устроиться в гостиницу. Приходил на ночные смены с термосом и всегда наливал мне слишком крепкий чай. На все жалобы отвечал, что бухгалтерам нравится слабое.
«Нормально», — написала я.
На самом деле я мерзла. От окна тянуло, отопление еще не включили.
Когда Артем ушел, я сняла туфли под стойкой и села ждать утра. Еще семь часов до пересменки. Дома меня никто не ждал. В кухонном шкафу стояла одна кружка, которую я все время мыла и ставила обратно. Другие кружки я убрала после увольнения: гости приходить перестали. Почти все мои приятельницы были приятельницами Веры.
Голосовые заметки заменили мне синие тетради. Двадцать семь лет я вела их на работе. Не бухгалтерские регистры — для бухгалтерии были свои бумаги. В тетрадях помещалось все остальное: кто пришел раньше, кто уехал без ключей, когда Сергей перестал обедать с сыном, почему в платежках появилась новая фирма. Иногда я записывала, как Вера принесла пирог или как Павлик, еще школьник, уснул на коробках с бумагой.
Тетради лежали у меня на антресоли. Большая коробка, перемотанная скотчем. Я трижды собиралась выбросить ее и трижды переставляла в дальний угол.
В два двенадцать зазвонил внутренний телефон.
— Можно воды? — попросила женщина из 214-го.
Я взяла бутылку и поднялась на второй этаж. Вера открыла сразу, будто стояла за дверью.
— Ты видела ошибку в карточке, — сказала она без приветствия. — Почему не исправила?
— Не моя ошибка.
— Я год назад вернула девичью фамилию. Сама занималась паспортом. А тут и ее умудрились испортить.
— Для тебя это никогда не было оправданием.
— Сейчас стало.
Вера отступила, пропуская меня. Номер был обычный: покрывало с мелким рисунком, стол у окна, стул с ободранным краем спинки. На кровати лежал раскрытый чемодан. Из него торчали домашние тапочки и мятая блузка. Похоже, собиралась она быстро.
На тумбочке лежали таблетки. Я поставила воду рядом и отвернулась к окну, чтобы не разглядывать. В зеркале увидела, как Вера выдавливает одну таблетку из блистера.
Телефон на кровати завибрировал. На экране высветилось «Паша» и четырнадцать пропущенных вызовов.
Вера перевернула телефон экраном вниз.
— Он знает, где ты?
— Нет.
— А где думает искать?
— Не знаю. — Она помолчала. — Боюсь, что знает.
Я потянулась к двери.
— Ира, мне нужны твои тетради.
Я обернулась.
— Какие?
— Синие. В которых ты все записывала. Ты же их не выбросила?
— Тебе зачем?
— Мне нужно кое-что проверить.
— Три года назад я принесла тебе одну такую тетрадь. Положила на стол. Ты даже не открыла.
Вера присела на край кровати. Я могла бы остановиться. Все, что накопилось за три года, удобнее всего было выговорить сейчас, когда она не могла закрыть дверь кабинета перед моим носом.
— Помнишь, ты сказала собрать вещи до конца дня? — продолжила я. — Я сложила фотографии и документы в коробку из-под бумаги. На остановку шла пешком. Автобус опоздал, у коробки отвалилось дно. На тротуаре разлетелись мои справочники, твоя открытка из Крыма, ручки. Никто из ваших даже не позвонил.
— Я помню этот день, — сказала Вера.
— А я помню твою ладонь. Ты накрыла ею тетрадь и не сдвинула ни на сантиметр.
Вера смотрела на воду в стакане.
— Я не просила тебя забыть.
— Зато прекрасно справилась сама.
Я уже открыла дверь, когда она сказала:
— Сергей оставил мне кое-что. Я только теперь нашла.
Ежедневник был коричневый, с оторванной закладкой. Я дарила Сергею такие каждый Новый год, и он всегда шутил, что самые хорошие подарки — те, которые не надо выбирать.
Вера раскрыла страницу, помеченную бумажным уголком.
Тринадцатое ноября. Пять лет назад.
«Юрист. Папка для В.»
Последняя запись его рукой. На следующий день Сергей умер от инфаркта. Он и раньше жаловался на сердце, но все откладывал обследование. Вера тогда слушала врачей и ничего не понимала. Я занималась сотрудниками и документами, потому что кому-то надо было этим заниматься.
— Папку я не получала, — сказала она. — Он никогда не оставлял мне дела на потом, если они были важные.
— С чего ты решила, что это о фирме?
— Позавчера нашла здесь еще одну записку. «Паша — права подписи. Срочно». Сергей никогда так не писал, если речь шла о мелочи.
Она показала листок между страницами. Почерк тот же. Без объяснений.
— Ты говорила с юристом?
— Он умер через год после Сережи. Его контора закрыта. У Паши я спросила вчера. Сказал, что никакой папки не было.
Вера провела пальцем по обложке.
— Ира, утром я продаю фирму.
— Кому?
— Покупателя нашел Павел. Говорит, денег на ближайшую зарплату нет, поставщик остановит отгрузку. Покупатель обещает сразу дать оборотные деньги. У нас долги. Павел принес цифры, но я не понимаю половины.
— Почему не попросила объяснить?
— Попросила. Он разозлился. Сказал, что у него и так все на плечах.
Я ничего не ответила. Мы с Сергеем двадцать семь лет спорили об одной статье расходов, а Вера иногда не знала, из какого банка выдали кредит. Ей нравились люди, клиенты, новые идеи. Сергею — производство. За цифрами следила я.
— Сделка у нотариуса в десять, — сказала она. — Доля моя, после Сережи я ее унаследовала. Подписывать мне. Паша подготовил документы. Он считает, что я должна быть ему благодарна.
— А ты?
— Я приехала, потому что не понимаю, что подписываю. А если Павел прав насчет зарплаты, утром мне все равно придется выбирать.
Она подала ежедневник, хотя я не просила. Я прочитала еще раз.
«Папка для В.»
Если Сергей кому-то обещал передать документ, он доводил дело до конца. Один раз у него была температура под сорок, а он ночью поехал возвращать клиенту забытый паспорт. Мы смеялись над ним неделю.
— Сначала мне надо увидеть тетради, — сказала Вера. — Ты тогда проверяла платежи. Может, там есть то, чего я не знала. И что-то за ноябрь тоже. Ты записывала даже про сломанный чайник.
— Я не веду фирму три года. Не могу сказать, что с ней сейчас.
— Я и не прошу. Только посмотреть.
На секунду она стала прежней Верой: человеком, который приносит задачу, а я нахожу решение. Мне захотелось сказать ей, что все будет хорошо. Я удержалась.
— Я заканчиваю в девять. До этого отсюда не уйду.
— Я подожду.
— Ты не понимаешь. За тетрадями надо ехать ко мне домой.
На телефоне снова высветился Павел. Вера сбросила звонок.
— Он не должен узнать, что я здесь, — сказала она.
— Тогда не отвечай. И дверь никому не открывай.
У Гены остались мои ключи. Той зимой замок в квартире заклинило, и я попросила его взять запасные на всякий случай. Я позвонила ему в два сорок.
Он ответил сонно и сразу забеспокоился:
— Ир, что случилось?
— Нужны тетради. Коробка на антресоли, из-под обогревателя. Ключи у тебя.
— Сейчас? Ты же все хотела ее выбросить.
— Не выбросила. Привези в гостиницу. Только мне в руки.
— Зачем?
— Когда приедешь, объясню.
Он помолчал. Где-то у него за спиной щелкнул выключатель.
— Хорошо. Только доехать надо.
Вера все время смотрела на меня.
— Спасибо, — сказала она, когда я убрала телефон.
Слово прозвучало так непривычно, что я не нашлась с ответом.
Я вернулась за стойку. Под лампой лежал забытый шарф. Я могла убрать его в ящик, но занялась отчетом за смену, а потом отвлеклась на ночного постояльца. Когда вспомнила о шарфе, прошло уже двадцать минут.
Гена едет. Тетради у меня не были открыты три года.
В 2:58 я услышала, как отъехала машина у входа. В 3:02 стеклянные двери раздвинулись, и с улицы потянуло дождем.
Высокий мужчина снял мокрый капюшон.
Я узнала Сергееву привычку держать ключи на пальце раньше, чем его лицо.
— Ирина Николаевна, — сказал Павел. — Мама у вас?
